Все складывалось отлично. И в этой компании, которая шлепала под моим нестрогим конвоем, шествовал и тот человек, в возрасте, нацмен - казах или калмык. Не вдавался я в эти подробности. Нес он сразу два ведра, ибо он ни за кем не ухаживал.

Город остался позади. Мы вступали на окраину его - в "Шанхай-город", возникновение которого я позже описал в своем романе "Из тупика". Между городом и окраиной существовала тогда многолетняя свалка мусора и хлама. Из этой свалки образовалось громадное поле, покрытое буграми мусора. А в этих буграх - норы, словно кротовьи, и, помню, говорили, что в этих норах скрывались преступные элементы и дезертиры.

Мы уже подходили к столовой, и вдруг.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я до сих пор вздрагиваю. Прошло уже много лет, а я и сейчас волнуюсь, вспоминая этот случай. До сих пор в моих ушах явственно слышен этот звук. Звук брошенных на землю ведер.

Мой подконвойный нацмен бросил ведра на землю. И кинулся бежать. Прямо на свалку, в норы.

До сих пор не понимаю, на что он, дурак, надеялся.

Но с этого момента он становился дезертиром армии.

Все растерялись, и первым делом я - мальчишка.

- Стой! - крикнул.

Но он бежал дальше. Подводники советовали мне:

- Валька, стреляй его, суку.

Я понимал: убеги эта сволочь, и я - человек конченый.

- Стой! - орал я. - Вернись. в такую твою горошну!

- Валька, пали в него, иначе пропадешь.

Я и без советников знал: уйдет гад - и я пропал. Военный трибунал не посмотрит, что мне шестнадцать лет. Прокурор - это тебе не командир эсминца, которому я золотые часы, словно какашку, раздавил, и тем дело кончилось.

- Стой!

Никакого впечатления. Он продолжал бежать.

Может, он русского языка не знает?