Погода была хорошая - летняя. Черемуха цвела вовсю. Птицы пели на сопках. Солнышко светило. Да и сводки приятные: наши на всех фронтах побеждают. Настроение у всех замечательное.

В "обеденную" команду с женской половины гауптвахты попали и несколько девушек-матросок. Ну, сами понимаете, в чем их грех заключался: одна косы отрастила не по уставу, другая берет флотский сшила не по форме и снять его отказалась. Их грехи - это еще не грехи. Чепуха детская.

Я уже знал, что тот тип с золотыми "фиксами" во рту, который уже имеет 87 суток, сидит на гауптвахте от. страха. Он боится в море ходить и потому совершает проступки, чтобы отсиживаться от войны на гауптвахте. Он думает, как бы шкуру свою спасти. Но он, дурак, не ведает того, что есть срок жестокий - 100 суток гауптвахты, а потом - штрафной батальон на Рыбачьем, где ему от войны уже не отвертеться.

Ну ладно, черт с ним. Не ради него этот рассказ.

И вот через весь город веду я своих ребят, держа карабин под локтем. Мои подводники (в клешах) сразу романы завели с девицами.

- Мадам, - говорят, - позвольте, ведра понесем мы.

Несут они ведра в одной руке. А другой стараются за талию девушек обхватить.

Я, конечно, не собака сторожевая - я тоже хороший парень.

Солнце светит, черемуха цветет, птицы поют. Я иду с карабином - не как конвоир, а как товарищ. Карабин этот только так, "для прилику", как говорит моя бабушка Василиса Минаевна Каренина.

Зачем я ребятам мешать буду? Иду сзади, в чужие дела не путаясь.

Ведра звенят. Девушки смеются. Сейчас я вот о них подумал: стали они, наверное, ныне матерями, а может, уже и бабушками. Немало забот, немало тягостей.

А тогда были они молодые, крепкие, зубастые. Матросские фланелевки обтягивали их груди, а мои "губешники" с ведрами названивают посреди улицы и, что есть сил, "травят до жвака-галса", чтобы произвести на них впечатление. Давно это было. Состарились мы уже!